"Маленькая хозяйка Большого дома" Джек Лондон... про женщин

...когда поэт спросил, какое место в этой первой шеренге занимают женщины, и тем дал беседе новое направление, он и не подозревал, что это не его вопрос, а что он искусно подсказан ему Диком.

– Лео, мой мальчик, женщины не являются носителями доминирующих признаков, – ответил ему Терренс, подмигнув соседям. – Женщины консервативны. Они сохраняют устойчивость типа. Закрепив его, они воспроизводят его дальше, – поэтому они главный тормоз прогресса. Если бы не женщины, каждый из нас стал бы носителем доминирующих признаков. Я сошлюсь на нашего славного менделиста, опытнейшего скотовода, – он сегодня с нами и может подтвердить мои легковесные замечания.

– Прежде всего, – подхватил Дик, – давайте вернемся к основному и выясним, о чем, собственно, мы спорим. Что такое женщина? – спросил он с напускной серьезностью.

– Древние греки считали, – заметил Дар-Хиал, и легкая сардоническая улыбка изогнула его насмешливые губы, – что женщина – это неудавшийся мужчина.

Лео был оскорблен. Его лицо вспыхнуло. В глазах появилось выражение боли, губы задрожали. Он взглянул на Дика, ища поддержки.

– Да, она – ни то ни се, – вмешался Хэнкок. – Точно господь бог, создавая женщину, прервал свою работу, не докончив ее, и женщина так и осталась с половинкой души, с недозревшей душой.

– Нет! Нет! – воскликнул юноша. – Вы не смеете так говорить! Дик, вы же знаете! Скажите, им, скажите!

– К сожалению, не могу, – ответил Дик. – Этот спор о душах столь же туманен, как и сами души. ... Все здесь туман и мгла, и мы словно бродим ощупью впотьмах, когда хотим разгадать эту мистику.

– Может быть, это мистификация, а не мистика; придуманная человеком мистификация, – сказала Паола.

– И это говорит истинная женщина, а еще Лео уверяет, что у нее полноценная душа, – заметил Дик. – Суть в том, Лео, что душа и пол тесно сплетены друг с другом, и мы очень мало знаем о том и о другом…

– Но женщины прекрасны, – пробормотал юноша.

– Ого, – вмешался Хэнкок, и его черные глаза коварно блеснули. – Значит, вы, Лео, отождествляете женщину и красоту?

Губы молодого поэта шевельнулись, но он только кивнул.

– Отлично, давайте посмотрим, что говорит живопись за последнюю тысячу лет, рассматривая ее как отражение экономических условий и политических институтов, и тогда мы увидим, как мужчина воплощал в образе женщины свои идеалы и как женщина разрешала ему…

– Перестаньте изводить Лео, – вмешалась Паола, – будьте все правдивы, говорите только о том, что вы знаете или во что верите.

– О, женщины – это священная тема! – торжественно возгласил Дар-Хиал.

– Вот, например, мадонна, – вмешался Грэхем, чтобы поддержать Паолу.

– Или синий чулок, – добавил Терренс.

Дар-Хиал одобрительно кивнул ему.

– Не все сразу, – предложил Хэнкок. – Прежде всего рассмотрим, что такое поклонение мадонне в отличие от современного поклонения всякой женщине, под которым готов подписаться и Лео. Мужчина – ленивый и грубый дикарь. Он не любит, чтобы ему надоедали. Он любит покой и отдых. И с тех пор как существует человеческий род, он видит, что связан с беспокойным, нервным, раздражительным и истерическим спутником; имя этому спутнику – женщина. У нее всякие там настроения, слезы, обиды, тщеславные желания и полная нравственная безответственность. Но он не мог ее уничтожить, она была ему необходима, хоть и отравляла ему жизнь. Что же ему оставалось?

– Ему оставалось одно: хитро и ловко ее обмануть, – вмешался Терренс.

– И он создал ее небесный образ, – продолжал Хэнкок. – Он идеализировал ее положительные стороны и этим отодвинул от себя отрицательные, чтобы они не могли действовать ему на нервы, мешать мирно и лениво курить трубку и созерцать звезды. А когда обыкновенная женщина пыталась надоедать ему, он изгонял ее из своих мыслей и обращался к образу небесной и совершенной женщины, носительницы жизни и хранительницы бессмертия. Но тут пришла Реформация, и поклонение мадонне прекратилось. Однако мужчина по-прежнему был связан с нарушительницей его покоя. Что же он сделал тогда?

– Ах, мошенник! – фыркнул Терренс.

– Он сказал: «Я превращу тебя в сон, в иллюзию» – и превратил. Мадонна была для него небесной женщиной, высшей концепцией женщины вообще. И вот он перенес все ее идеальные черты на земную женщину и так себе заморочил голову, что поверил в их реальность, и притом до такой степени… как… ну, как Лео.

– Для холостяка вы удивительно осведомлены обо всех зловредных свойствах женщины, – заметил Дик. – Или это все одни теории?

Терренс рассмеялся.

– Дик, милый, да ведь Аарон только что прочел Лауру Мархольм. Он может процитировать главу и страницу, где об этом говорится.

– И все-таки, сколько бы мы здесь ни спорили о женщине, мы не коснулись, в сущности, и края ее одежды, – вмешался Грэхем и получил от Паолы и Лео благодарный взгляд.

– Ведь есть еще любовь, – порывисто заявил Лео, – о любви никто не сказал ни слова.

– И о брачных законах, о разводе, полигамии, моногамии и о свободной любви, – бойко продолжал Хэнкок.

– А скажите, Лео, почему в любви всегда охотится и преследует женщина? – спросил Дар-Хиал.

– Да ничего подобного, – уверенно отозвался юноша. – Это еще одна из глупостей вашего Бернарда Шоу.

– Браво, Лео! – одобрила его Паола.

– Значит, Уайльд ошибался, говоря, что нападение женщины состоит в неожиданных и непонятных уступках? – спросил Дар-Хиал.

– Послушать вас, так женщина – это какое-то чудовище, хищница! – запротестовал Лео, повертываясь к Дику и бросая на Паолу быстрый взгляд, в котором светилась вся глубина его любви. – Она вот разве хищница, Дик?

– Нет, – задумчиво ответил Дик, покачав головой, и, щадя то, что увидел в глазах юноши, мягко продолжал: – Я не скажу, что женщина – хищница или что она добыча для хищника. Не скажу также, что она неиссякающий источник радости для мужчины. Она создание, дающее мужчине много радости…

– Но и заставляющее его делать много глупостей, – добавил Хэнкок.

...  – В любви ошибаются и люди самого высшего типа, и тогда появляется на сцене «чудовище с зелеными глазами». Представьте себе, что самая совершенная женщина, какую только может нарисовать вам ваше воображение, перестает любить того, кто ее не бьет, и начинает любить другого, который ее тоже не бьет. Что тогда? И не забывайте, что все трое принадлежат к высшему типу. Ну-ка, берите меч и разите дракона.

– Первый ее не убьет и ничем не обидит, – решительно заявил Лео. – Иначе он не был бы тем человеком, каким вы его изображаете. Он принадлежал бы не к высшему, а к низменному типу.

– Вы хотите сказать, что он должен устраниться? – спросил Дик, закуривая сигару и ни на кого не глядя.

Лео с серьезным видом кивнул.

– Он не только устранится, но облегчит ей ее положение и будет с ней очень нежен и бережен.

– Давайте говорить конкретнее, – предложил Хэнкок. – Допустим, что вы влюбились в миссис Форрест, и она влюбилась в вас, и вы оба удираете в большом лимузине…

– О, я никогда бы этого не сделал! – воскликнул юноша, щеки его пылали.

– Ну, знаете, Лео, это не очень лестно для меня, – поддразнила его Паола.

– Да ведь это только предположение, Лео, – успокоил его Хэнкок.

На юношу было жалко смотреть, голос его дрожал; однако он смело повернулся к Дику и заявил:

– На это должен ответить Дик.

– Я и отвечу, – сказал Дик. – Паолу я бы не убил. И вас тоже, Лео. Это было бы нечестной игрой. Как бы мне ни было больно, я бы сказал: «Благословляю вас, дети мои!» Но все же… – Он остановился, смех, заигравший в уголках его губ, предвещал какую-то шутку. – Я бы все же подумал про себя, что Лео совершает серьезную ошибку: дело в том, что он Паолы совсем не знает.

Она бы помешала ему созерцать звезды, – улыбнулся Терренс.

– Нет, нет, Лео! Никогда, обещаю вам! – воскликнула Паола.

– Ну, вы сами себя обманываете, миссис Форрест, – заявил Терренс. – Во-первых, вы не могли бы от этого удержаться; кроме того, это была бы ваша прямая обязанность. А в заключение разрешите мне сказать вот что – я имею на это некоторое право, – когда я был молод, безумен и влюблен и мое сердце тянулось к женщине, а глаза к звездам, для меня было самым большим счастьем, если возлюбленная моего сердца своею любовью отрывала меня от звезд.

– Терренс, не говорите таких восхитительных вещей, иначе я удеру в лимузине и с Лео и с вами! – воскликнула Паола.

– Назначьте день, – галантно ответил Терренс. – Только оставьте среди ваших тряпок место для нескольких книг о звездах, чтобы мы могли вместе с Лео изучать их в свободные минуты.

Завязавшийся вокруг Лео спор постепенно затих, и Дар-Хиал с Аароном атаковали Дика.

– Что вы имели в виду, сказав: «Это было бы нечестной игрой»? – спросил Дар-Хиал.

– Вот именно то, что сказал и Лео, – ответил Дик; он почувствовал, что тревога и беспокойство Паолы исчезли и она с жадным любопытством прислушивается к их разговору. – При моих взглядах и моем характере, – продолжал он, – я не мог бы целовать женщину, которая бы только терпела мои поцелуи, – это было бы для меня самой большой душевной мукой.

– А допустите, что она притворялась бы – ради прошлого или из жалости к вам, из боязни огорчить вас? – настаивал Хэнкок.

– Я счел бы такое притворство непростительным грехом с ее стороны, – возразил Дик. – Тут нечестную игру вела бы она. Нечестно и несправедливо удерживать возле себя любимую женщину хоть на минуту дольше, чем ей хочется. К тому же это не доставило бы мне ни малейшей радости. Лео прав. Какому-нибудь пьяному ремесленнику, может быть, и удастся пробудить и удержать с помощью кулаков привязанность своей глупой подруги, но мужчины с более утонченной природой и хотя бы намеком на интеллект и духовность не могут прикасаться к любви грубыми руками. Я, как и Лео, всячески облегчил бы женщине ее положение и обращался бы с ней очень бережно.

– Куда же денется тогда инстинкт единобрачия, которым так гордится западная цивилизация? – спросил Дар-Хиал.

А Хэнкок добавил:

– Вы, значит, защищаете свободную любовь?

– Я могу, к сожалению, ответить только избитой формулой: несвободной любви быть не может. Прошу вас при этом иметь в виду, что мы все время разумеем людей высшего типа. И пусть это послужит вам ответом, Дар. Огромное большинство, должно быть в интересах законности и труда, связано с институтом единобрачия или какой-нибудь иной суровой и негибкой формой брака. Оно не дозрело ни до свободы в браке, ни до свободной любви. Для него свобода в любви стала бы просто распущенностью. Только те нации не погибли и достигли высокого уровня развития, где религия и государство обуздывали и сдерживали инстинкты народа.

– Значит, для себя самого вы брачных законов не признаете? – спросил Дар-Хиал. – Вы их допускаете только для других?

– Я признаю их для всех. Дети, семья, карьера, общество, государство – все это делает брак – законный брак – необходимым. Но потому же я признаю и развод. Мужчины – решительно все – и женщины тоже способны любить в своей жизни больше одного раза; в каждом старая любовь может умереть и новая родиться. Государство не властно над любовью так же, как не властны над ней ни мужчина, ни женщина. Если человек влюбился, он знает только, что влюбился, и больше ничего: вот она – трепетная, вздыхающая, поющая, взволнованная любовь! Но с распущенностью государство бороться может.

– Ну, вы защищаете весьма сложную свободную любовь, – покачал головой Хэнкок.

– Верно. Но ведь и живущий в обществе человек – существо в высшей степени сложное.

– Однако есть же мужчины, есть любовники, которые умерли бы, потеряв свою возлюбленную, – заявил Лео с неожиданной смелостью. – Они умерли бы, если бы ее не стало, и… тем более… если бы она осталась жить, но полюбила другого.

 

– Что ж, пусть такие и умирают, как умирали всегда, – хмуро ответил Дик. – Винить в их смерти никого не приходится. Уж так мы созданы, что наши сердца иной раз сбиваются с пути.

....

 


Комментарии
Нет комментариев
Чтобы добавить комментарий, вам необходимо зарегистрироваться или войти